andrey_kuptsov (andrey_kuptsov) wrote,
andrey_kuptsov
andrey_kuptsov

Categories:

Краткая история Русской Инквизиции (часть 3-я)

10:50 23.04.2009
Краткая история Русской Инквизиции (часть 3-я)







Режим монастырских тюрем.


Освенцим=курорт!


В 14 томе Свода Законов Русского Боголюбивого Царизма при перечислении мест заключения — от арестных домов до крепостей — о монастырских тюрьмах не упоминается. Знали сволочи, что творили! 


В пятой статье "Устава о содержащихся под стражей" сказано: "порядок содержания в монастырях лиц, заключенных туда, определяется постановлениями церковными", которые церковное начальство охраняло в непроницаемой тайне. Попытаемся тем не менее восстановить режим монастырских тюрем по документальным данным. Многое унесено страдальцами в могилу; недаром монастырские сады, примыкавшие к тюрьме, обращались в арестантские кладбища, усеянные могилами бывших "колодников". Отсюда "не выходят" — вот надпись для монастырских тюрем. Это вам не Освенцим!


И только немногие "счастливцы" ушли. Так как из тюрем только "выносили", то существовал обычай хоронить тайно, без плиты, без всякой отметки или надписи, причем могила обыкновенно засыпалась землей и закладывалась дерном так, чтобы не было никаких признаков погребения. "Заживо погребенные" в монастырских тюрьмах давали большой процент психических заболеваний. И стены тюрьмы оглашались криками и воплями их; из числа просидевших в тюрьме более 10 лет заболевали три четверти, а в тюрьмах высиживали более 60 лет.


В грамотах и инструкциях, сопровождавших "заточенных", часто указывается и режим, которому он должен был подвергнут. "Посадить его в земляную тюрьму и быть ему в оной до кончины живота неисходно..." — так писали про узников, заключаемых в монастырь. В наше время трудно даже представить весь ужас колодников, подвергаемых тюремному режиму в земляной тюрьме. Ни один из них не оставил нам описания своего страдания и своих мученичеств; в инструкциях предусмотрительно сообщалось "а бумаги и чернил и карандаша им, колодникам, отнюдь не давать, чтобы никаких писем они, колодники, ни под каким видом не писали". Измученные разнообразными пытками, дыбами, избитые кнутом нещадно, с вырванными ноздрями и с отрезанными языками, они отвозились подчас с мест пыток прямо в монастыри и запирались в темные холодные погреба, называемые тюрьмами. Тут они были обречены на пожизненное одиночество а по сути пыточное заточение.


Земляные (точнее подземные) тюрьмы были устроены так (если взять за образец Соловки): были вырыты в земле ямы в три аршина глубины под башнями. Края были обложены кирпичом, крыша состояла из досок, на которые была насыпана земля. Здесь было небольшое отверстие, закрываемое дверью, запиравшейся на замок. Сюда опускали узника: через это отверстие подавали ему пищу. Пол устилался соломой, на которой узник и спал. Там же и испражнялся. Были ли здесь печи — неизвестно. В темном сыром погребе и жил заключенный, часто скованный по рукам и ногам. В подобных тюрьмах в изобилии водились крысы, которые нередко нападали на беззащитного узника. Были случаи, когда они объедали нос и уши у еще живых заключенных. Давать последним что-нибудь для защиты — строго запрещалось. Виновные в нарушении этого строго наказывались. Известен случай, когда один караульщик был "бит плетьми нещадно" за то, что дал палку для обороны от крыс "вору и бунтовщику Ивашке Салтыкову".


В виде большой милости некоторым заключенным позволялось посещать церковь. В одном наказе XVII в. предписывается заключенного в земляную тюрьму Мишку Амиреева во время церковных песнопений вынимать оттуда, а по окончании службы снова сажать. Заключение в земляные тюрьмы можно проследить до XX века, при этом более-менее известны тюрьмы крупных карательных монастырей, своего рода православные Бехенвальды, а что и как творилось в менее известных мы уж не узнаем.


В секретных делах Преображенского приказа, канцелярии тайных розыскных дел и др. тому подобных учреждений — содержатся характерные данные о режиме, которому подвергались заключенные. Мы встречаем, напр., такие записи: "за вину его, - колодника, вместо смерти учинить казнь, бить кнутом нещадно, вырезать язык и сослать в ссылку в Соловецкий монастырь в заключение, вечно" и т. д.


В указах на имя архимандрита писалось: "а когда оный колодник в Соловецкий монастырь привезен будет и ты бы, богомолец наш, архимандрит (такой-то) с братией, колодника в Соловецкий монастырь приняли и посадили бы в Коротенскую, тюрьму — вечно и держали бы его безвыходно, чтобы оный колодник из оной тюрьмы не ушел, а бумаги ему не давать и ежели он, колодник, сидя в тюрьме, станет кричать и сказывать за собой наше государево слово и дело и таких приносимых от него слов не слушать".


В другом наказе говорится: "и состоять ему, колоднику, в крепкой тюрьме, под смотрением того монастыря архимандрита, а караульным унтер-офицеру и солдатам иметь крепкое и неусыпное за ним, колодником, смотрение и осторожность, чтобы при нем пера и чернил и бумаги отнюдь не было и чтобы он ни с кем и ни о чем ни в какие разговоры не вступал и ничего бы непристойного не разглашал и не говорил, чего ради к нему не токмо из посторонних никого, но и из монастырской братии и служителей ни в келью, ниже во время слушания литургии и прочего церковного пения ни для чего не допускать и разговаривать запрещать ("Арханг. Губ. Вед." 1875 г. № 24). В третьем наказе подчеркивается: "чтобы оный, колодник, ни с кем, никогда о вере никаких разговоров к большему вымышленной своей прелести и противных благочестию дерзостей размножению иметь не мог, но прибывал бы в покаянии, питаясь хлебом слезным".


Таким образом, главным тюремщиком, отвечающим за все, был сам архимандрит. Он должен следить и за продовольствием узников, "пищу давать ему — хлеб да воду и подавать (их) в окно капралу". Строго воспрещалось узникам иметь при себе деньги и какие-либо вещи. Некоторых колодников не только запирали под замок, но еще запечатывали двери их тюремных келий особыми печатями, а для наблюдения за этим откомандировывались особые офицеры и солдаты.


"Когда он, колодник, посажен будет в тюрьму, тогда к нему приставить караул, а для наблюдения за этим дать бы особых офицеров и солдат и всегда бы с ружьями было по два человека на часах, один от гвардии, один от гарнизонных. Двери бы были за замком и за своею печатью, а у тюрьмы окошко было бы малое, где пищу подавать; да и самому тебе в тюрьму к нему не ходить, нежели других кого допускать и его, колодника, и в церковь не допускать; а когда он, колодник, заболит и будет близок к смерти, то по исповеди приобщить его в тюрьме, где он содержится и для того двери отпереть и распечатать, а по причастии, оные двери запереть и запечатать тебе своею печатью и приказать хранить на крепко" (там же, 1875 г. № 25).


Ужасом веет от этих инструкций, сопровождающихся угрозами, что за малейшее неповиновение ей и слабость надзора, — виновные будут подвергнуты "осуждению и истязанию" по всей строгости военных артикулов... Когда заболел один из заключенных, князь Василий Лукич Долгоруков, то никто не решился допустить к нему ни доктора, ни священника, так как в инструкции было сказано "никого из посторонних к нему в келью не допускать". Пришлось обратиться в Архангельскую губернскую канцелярию, которая запросила Сенат.


В этих тюрьмах некоторые сидели скованными, цепи снимались лишь после смерти.


Еще в конце XIX в. узники не выпускались даже для естественных нужд.


Вот как описывает один из таких узников, свящ. Лавровский, условия своего заточения в 30 годах XIX в.: "Монастырская тюрьма была несносным игом; в каждом чулане, всегда запертом, трех аршин длины, в два аршина ширины находилось два арестанта. Между коек был проход лишь для одного узника, рамы не имели форточек, отчего воздух был стеснительный. В камере стояли и параши — для естественных нужд. Пища давалась убогая; арестанты восхищались от радости, когда им изредка приносили белый хлеб. В продолжении зимней ночи узникам не удавалось поужинать при огне... всех прискорбии тогдашнего жития объявить не можно" ("Русск. Стар." 1887 г. № 10). А эти годы, как мы видели выше, являлись годами особенно большого населения монастырей ссыльными.


Инструкции этого времени были очень строгие. Их было две: одна Министерства Внутренних Дел, другая — духовного ведомства. Иногда применялась особая инструкция, напр., об К. Селиванове, основателе скопческой ереси. В последней, составленной и переписанной собственноручно митрополитом С.-Петербургским и Новгородским Михаилом, кроме общих указаний о том, чтобы арестант ни с кем не имел никаких сношений, кроме тех лиц, которые архимандрит назначит для его увещания и спасительной беседы и чтобы не было доставляемо ему ни писем, ни посылок, ни подаяний и т. д., находилось строгое распоряжение, чтобы всемерно скрыто было место нахождения его в монастыре и чтобы вся переписка по делу сохранялась в строгой тайне.


Владимирский губернатор в дополнение к этому писал настоятелю Суздальского Спасо-Евфимиевского монастыря: "дабы к отклонению самомалейших поползновений единомышленников сего арестанта в сообщении с ним, место, где он содержится, охраняемо было караулом внутренней стражи по крайней мере из четырех человек... Вместе с тем архимандрит ежемесячно должен был уведомлять — "в каком будет находиться положении здоровья арестант, об его образе мыслей и жизни, a также, не замечено ли будет со стороны единомышленников его каких-либо происков и покушений на счет открытия местопребывания его или сообщения с ним". Запрещено было употреблять собственное имя Селиванова, называя его в переписке "стариком, начальником скопцов". Архивное дело о Селиванове носило следующее заглавие: "секретное дело о старике, начальнике секты скопцов, по имени неизвестном, присланном при отношении графа Кочубея 17 июля 1820 г.".


Чтобы понять тяжесть монастырского заточения, надо упомянуть, что при ссылке в монастырь не упоминалось срока заточения. В указах о ссылке предписывалось содержать в тюрьме "впредь до раскаяния", "до исправления", или говорилось: "ссылается для смирения". Бессрочность ссылки ухудшала и без того тяжелое положение узников. В списке, составленном архимандритом Соловецкого монастыря Александром для обер-прокурора Синода А. И. Карасевского, мы видим лиц, сидевших в тюрьме 20, 30, 40 и даже 60 лет и более.


Бывший игумен Селенгинского монастыря — Израиль за "основание новой секты" сидел 21 г.; крестьянин О. Сергеев "за крещение себя старообрядчески двуперстно и за рассказы нелепостей", — сидел 25 лет, крестьянин Е. Афанасьев "за неисполнение религиозной эпитимии", — сидел 29 лет, Семен Кононов "за обращение к скопческой ереси", — сидел 33 года, крестьянин А. Дмитриев за то же сидел 37 лет; крестьянин С. Шубин за старообрядчество — 43 года сидел в тюрьме. В момент составления списка (1885 г.) ему было 88 лет. О нем пишет архимандрит: "срок заключения не назначен, от старости большею частью лежит в постели, двигаться едва может, малограмотен и книг не читает, одержим древней грыжей без врачевания ее, по неимению здесь ни медиков, ни лекарств. Понятия от невежества тупого, рассудком здоров: по укоренению в ереси и за старостью должен оставаться в теперешнем своем положении".


О крестьянине А. Дмитриеве, просидевшем в тюрьме 37 лет, архимандрит пишет: "от роду 81 год; заключен навсегда, неграмотен и в церковь не ходит, понятий скрытных, рассудком здоров, безнадежен к раскаянию, ведет себя смирно, по его ереси должен оставаться в заключении". Очень редко выходили из монастырских тюрем. Но когда свобода приходила, было поздно: изживши всю жизнь в тюрьме, не имел сил воспользоваться ею. Так случилось с Ан. Дмитриевым, просидевшим в тюрьме 65 лет. Ему было около 90 лет; когда его освободили — ему некуда было идти и он просил "остаться в тюрьме", что и было разрешено.


Семен Шубин просидел тоже 65 лет, оставаясь до смерти непоколебимым в своих заблуждениях и умер в 1875 г., имея от роду 89 лет. Последние годы он не мог ходить ("Русск. Стар." 1887 г., № 12).


(продолжение следует)


 




read more at Андрей_Купцов
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment